Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

забыты все заботы,

цистерны сплетни, дрязги, деловертень, —

средь олеандров облаков

я остро слышу, как перекликаются, звенят высоты

не-у-ло-ви-мей-шим рит-мом.

XI. Антигроб

Дверь – рывком!

Ты бросила меня,

как рвань…

Пустынной ночью

           бродил я долго

                  по бульварам —

деревья, тени, склепы,

пары, комочком пары…

Под утро

выпил кастрюлю настойки

из крепчайших цветов —

так хорошо:

сиянье ясное в желудке

и колокольчики в глазах,

мы бродим в бегущем лесочке,

                      звезда в ореоле,

                        на выступах неба – лимонное солнце…

Я засыпаю

с далёкой улыбкой

и никого не виню —

возликует на зависть соседям

мой временный прах…

И никакие ехидны,

их зубья, щетины

теперь не страшны —

им не добраться

               до моей широкой

                         сердечной кошны.

Всё кончилось…

Для мудрой сердечности

не надо бечёвки, бритвы,

гвоздей, шумихи выстрела, —

этой бутафории, оскорбления вечности,

ничтожного недомыслия.

Меня убаюкал

детёныш добрейший,

лоцман свободы,

бацилла бессмертья!..

XII

Свои царапанья, корявки

Свои царапанья, корявки,

поэт доводит на природе,

но она оказалась гранита неподатливей

и непомерно гордой.

Так, ты мне не хочешь помочь,

ни увязки, ни зги,

в строчки набьётся

сплошная труха и худосочь.

Волшебница кукол,

повелительница слухов,

царовательница вздохов,

Танахара, —

тебя любил я с детства

упорно, глухо,

тебя хранить я буду

до удушья, до упара.

На прогулке

взгляни на бывшей дружбы бугор-могилу, —

я зарычу

и вспомню – до косточки —

изменщицу милую.

XIII

Теперь я знаю, кто она – сереброхвостая сирена

Теперь я знаю, кто она —

сереброхвостая сирена.

Из морских пучин,

сердечных катакомб,

лишь на минуточку

услышал шепоток —

и нет уж мне спокоя,

заколыхался чутко потолок.

А сверх всего —

своим, до слёз, восторгом

и верховною хвалой

Татьяна – красок водоворот —

насквозь раскроила мозг,

отрезав уши,

абсолютно мягко, незаметно, —

а я, в колючках удивленья,

наве-е-чно буду

очи пучить…

И хлынет молний грузный океан,

волны нагрянет куш

– сколько кульков голов и снов

сожрал дракон,

кто увильнул

от подводных бугров? —

Но два словечка тихие

от Тани —

и грудь моя,

стихии, строчки —

всё на место

прочно станет!..

Стройнодева щедрот,

о, Танахара, чей взор рокочущей воды,

второпях

не раздави щенка ползучего

высокогрудым габаритом доброты,

не срежь мне головы

похвал чрезмерной бритвой.

XIV. Муки молчания

Вы ждали когда-нибудь,

заглядывая в замочную скважину,

письма?

Выбегая пять раз за ворота?

Но нет – ни почтальона,

ни его косяка,

и стоит на местах

домов пехота,

колёса застыли,

хилые провода не работают.

Что бы я нé дал

за такую небыль —

за лоскуток известьица

из далёкого города?

Но копной над панелью

валится всякая невидаль

пылью липнет в отместку.

Хоть бы ниточка весточки!

Проволочные речи

застряли где-то

за буграми далече.

Насмешкой на стенке прилип

голубь-письмоносец,

а заместо привета

в клюве – острый стилетик…

Горчица на языке…

Кончилось шумное пиршество…

Пыль в углу,

            лежу комком

                    рядом с пауком —

и мне острый лёд листьями снится.

Тяжёлые черепахи навалились густо…

Я потерял голос, охрип.

В затылье

         жадно давят

                    жидкие гусеницы…

Избавь меня, надменница Танахара,

от провального молчания.

Резвуха,

делай что хошь —

преврати меня хоть в демона-истукана,

чтоб исчезли слякоть и слизь,

или отторгни ногой,

как неуклюжего таракана, —

но только —

           немедленно

                     явись!..

Вариант «Мук молчания» в сборнике «Избранная лирика. II» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

XV. Идиллия с борщом

В трещинах, лаком покрыты,

углы моей комнаты,

книги – накипи – кипы,

а на столе – красный борщ,

Пятигорск, яичница с луком.

Из общежития – одинокая —

ты нашла здесь пристанище,

неприступное гнёздышко,

тебя овевают вниманьем, цветами,

причудой-метафорой

(заботы – угроблены!)

Ты здесь – смеюнья,

снежная молния,

желаний капризных владычица,

хотя бы – покамест! —

в букинистической трущобе.

Ничего! И Ван-Гог – не Ватто,

а режет так мощно, упрямо,

багровыми креслами, кривыми столами,

а сколько в небе раскосых кругов —

тут видно наш «потолок»

и наши

целебные ямы.

Приходи ж к нам почаще

и ужинай с нами.

На сладкость – сочавые груши,

курчавые гроздья винограда.

Когда ж ты уходишь —

в хмурых покоях

обескровлены известково-синие астры,

беспокойная дверь —

в простуде

настежь.

XVI. Неловкий случай

Анахореты, страстотерпцы – пещерники,

Данте…

А к чему Данте?

Вот какая верность:

60 лет ждал встречи с тобою,

дождался —

и теперь робким цыплёнком

хожу на цыпочках…

Свирепый день…

Вчера она сидела на иголках,

а мне —

мазню читать на корточках

(от перепугу) —

совсем было неловко.